Как-то вечером позвонила сестрица Екатерина и сказала, что приедет на выходные. Она училась в Москве и дома бывала редко, хотя дороги тут – пара часов поездом. Но вот вдруг надумала, да не одна, а с двумя товарищами мужеского пола, которые, как она объяснила, давно мечтали посмотреть наш город.
У сестрицы моей всегда бывали поклонники. Симпатичная, с черными озорными глазищами, она пользовалась немалым успехом. Однако острый её язычок не щадил ничьего самолюбия, а не все умели быстро найтись с ответом. В общем, редкая птица могла долететь до нашего дома. Но тем большее любопытство вызывала та, что всё-таки долетала.
Матушка отнеслась к известию спокойно. Ну, что ж, приедут – и ладно. Молодые люди действительно любят путешествовать. А у нас, слава Богу, есть чем принять гостей. Устраивать широкий приём она не видела причины, но всё же не хотела ограничиваться обыкновенным ужином. А посему надумала испечь пирог. Дело было в апреле, и матушка решила, что уместно будет подать пирог, именуемый «весенним». Как известно, рецепт его прост. Для начинки берутся вареные яйца, зелёный лук и горчичные зерна. Если всё это умело смешать, а потом добавить соль, перец, какие-нибудь приправы да хорошенько пропечь, получается вкусно.
Мы ждали гостей к ужину (как, собственно, и договаривались), но, вероятно, они удрали с каких-нибудь лекций и появились у нас часа в четыре, в самый разгар приготовлений пирога. Матушка, в фартуке и с руками, белыми от муки, вышла здороваться. Сестрица представила спутников, те церемонно раскланялись. С первого взгляда было видно, что это хорошие московские мальчики, не лишенные столичного лоска и несколько вольнодумные, по моде тех дней, но, в целом, безусловно, знающие границы дозволенного.
Звали молодых людей Рома и Горик.
Рома был высок, худ, на носу у него красовались внушительные очки, а вид он имел такой, словно сейчас скажет: «Чем, собственно, обязан?» Горик тоже не был толст, и все-таки более плотен, в облике его угадывалась какая-то основательность и даже степенность. Я по сию пору не знаю, что означает его имя, и каким чудесным образом оно образовалось. Может быть, путем метаморфозы имени Игорь? Хотя, какая разница…
Молодые люди одеты были прилично. Рома приехал в длинном коричневом пиджаке, Горик носил шерстяную безрукавку, надетую поверх полосатой рубашки, а башмаки у обоих явно были знакомы с гуталином. Юные их физиономии источали любопытство. Они оказались в доме, где жила интересная, но непонятная им девушка. И наверняка они думали, что именно здесь сумеют разгадать до сей поры непосильную загадку.
Матушка предложила гостям умыться с дороги и пройти в большую комнату, сама же отправилась на кухню, заниматься пирогом и прочим угощением. Мне, как обычно, выпало собирать на стол. Не спеша расставляя приборы, я с любопытством разглядывал приезжих. Мне очень хотелось с ними поговорить, но я не решался. Отчасти по провинциальной робости, но скорее оттого, что мне, в ту пору ученику 8 класса, нелегко было найти повод, чтобы обратиться к столичному студенту. Разве что спросить о предстоящем матче Спасский – Фишер? Но играют ли они в шахматы…
Сестрица тем временем оставила своих приятелей, и молодые люди, чтобы занять себя, принялись перебирать наши книги на стеллажах. Книг, замечу, было много, и всё сплошь русская классика, в соответствии со вкусом наших родителей. Вообще собрания сочинений русских писателей, приобретенные по подписке в конце 50-х – 60-годы, были главной нашей семейной ценностью и свято оберегались от набега любителей что-нибудь почитать.
Сам я, по совету Екатерины, приучился читать собрания слева направо. То есть брал первый том Тургенева и успокаивался, лишь добравшись до десятого, со всеми его скучными письмами. Между нами с сестрицей было пять лет разницы, и, помню, с каждым годом значение этого промежутка терялось. Мы по-прежнему играли друг с другом, однако игры наши стали вполне уже взрослыми. Например, мы избрали за образец церемонное домашнее общение позапрошлого века и не отступали от правила даже при гостях, коих, признаться, смущали эти наши «матушка», «братец», «любезная сестрица». В другой раз мы решили употреблять в речи только русские слова, и на какие только ухищрения не шли, чтобы найти замену привычному галлицизму. И неважно, что жили мы в разных городах и почти не виделись, никому бы и в голову не пришло отступить от договоренности и уж тем более, давши слабину, не признаться в таковом.
Все это, конечно, было неизвестно молодым людям, приехавшим к нам в гости. Лениво переговариваясь, они листали книги. Особого пиетета к классикам друзья не испытывали. Они покровительственно отзывались об авторах, чьи имена красовались на тисненых обложках, словно это были не великие русские писатели, а их способные сокурсники. Взявши в руки «Петра I», Горик открыл наугад, ближе к концу, и прочел:
«Раскуривая, Петр Алексеевич исподлобья покосился на
крайнего солдата...
- Сколько вершков росту? Почему не в гвардии? Имя?
Солдат ответил точно по уставу, но с московским развальцем, - от этого
наглого развальца у Петра Алексеевича ощетинились усы...
- Блудов Мишка, драгунского Невского полка, шестой роты коновод,
поверстан в шестьсот девяносто девятом, роста без трех вершков три аршина,
господин бомбардир...»
Дослушав, Рома усмехнулся и сказал: «Молодец был граф. По части идей не богат, но стилизатор отменный…» «Да уж, - подхватил Горик. – Чего угодно написать мог». – «А ты помнишь, они с Эренбургом пьеску сочинили?» - продолжил Рома. – «Ты про «Рубашку Бланш?» – «Ну, да… Я так понимаю, Эренбург перевел что-то французское, fabliau, а Толстой это для русской сцены приспособил». – «В девятнадцатом году, кажется…» «Да, у них тогда полно иллюзий было, - снова усмехнулся Рома. – Они думали, это кому-то нужно будет…» – «Ну, ничего, - заключил Горик, – потом оба быстро сообразили, что к чему… Вот и уцелели…»
Я ничего не понял из сказанного ими. «Пётр I» мне очень нравился. Кроме того, говорили, что это как раз Алексей Толстой написал чудесный рассказ о барине, который ловко управлялся с двумя девушками в бане. (Рассказ этот, третья копия, отпечатанная на машинке, и сейчас хранится в глубине моего стола.) А вот Эренбурга я и не знал почти, и даже понятия не имел, что его что-то связывало с Алексеем Толстым. Так что суждения эти немало меня озадачили. Впрочем, молодые люди не заметили моего недоумения и продолжили беседовать.
Тут вошла сестрица, уже переодевшаяся и свежая, словно и не было позади утомительной дороги, и беседа о литературе разгорелась с новой силой. Друзья сыпали именами и событиями, ясно давая понять, что нет в истории русской литературы ничего такого, что было бы от них сокрыто. Особо усерден был Горик. Знал он поменее своего товарища, но очень уж хотел произвести впечатление. Так что даже коту нашему Осипу стало очевидно, что не за архитектурой старинного русского города приехал он сюда.
Екатерина участия в разговоре не принимала и, кажется, даже не очень к нему прислушивалась. Вдруг (Горик в этот момент как раз говорил о вторичности аксеновской прозы), она подошла к стеллажу и вытащила лежащую поперёк, поверх книг, общую тетрадь в красивой коричневой обложке. Раскрыв её посередине, она прочла:
«А для низкой жизни были числа,
Как домашний, подъяремный скот,
Потому, что все оттенки смысла
Умное число передает».
Молодые люди замерли. «У тётушки есть прижизненное издание, - объяснила Екатерина. – И я кое-что переписала»… Повисла пауза. Конечно, столичные студенты были фрондёры, всегда готовые похвастаться свободомыслием, и всё же взять тон выше, чем цитата из строго запрещенного Гумилёва, им было непросто. Впрочем, главное было не в этом, они ж понимали, что сестрица не соревновалась с ними в смелости, а просто стихи прочитала, потому и растерялись, соображая, как же им продолжить разговор. К счастью, тут вошла матушка и объявила, что пирог готов, так что можно садиться. Друзья охотно поставили книги на место и быстро устроились вокруг нашего большого обеденного стола, раздвинутого по такому случаю. «А что папенька, Алексей Михалыч?» - полюбопытствовала сестрица. «Задерживается, но скоро будет», - был ей ответ.
Вареная картошка, банка соленых помидоров, маринованные маслята, квашеная капуста, шпроты, - вот чем угощали мы гостей. Но гвоздём программы был, конечно, весенний пирог. Едва матушка начала его разрезывать, Горик заспешил и протянул тарелку прежде всех. Хитрость была невелика: он хотел первым попробовать и первым же восхититься. И, правда, матушка еще орудовала ножом и лопаткой, раскладывая кусок за куском, а Горик уже принялся охать: «Божественно! Просто чудо…».
Кто бы мог подумать, что здесь-то и ждёт его величайший конфуз…
Убедившись, что всем досталось пирога, матушка и сама начала было есть, но тут на лице её обнаружилось огорчение и даже ужас. Пирог был … несолёным. Причина оказии легко угадывалась: гости приехали раньше срока, матушка заспешила и, вероятно, в суете забыла посолить начинку. Не заметить этого было невозможно, отчего восхищенные охи Горика выглядели особенно неуместно.
Бедный, бедный Горик… Он все делал по правилам. Как говорится, «в вышитой сорочке не ходил, на велосипеде не ездил…» Мог ли он предположить, что юношеская его любовь погибнет из-за самой невинной лжи, какую когда-либо произносил человек?! Но так и вышло. Отношения его с сестрицей расстроились, и никогда больше он не бывал в нашем доме. Матушка перестала печь весенний пирог, поскольку самый вид его навевал ей крайне досадные воспоминания. Я же получил достойный урок на многие годы вперед.
В делах любви, господа, врать надо осторожно.
РУСЛАН ДЗКУЯ (СМИРНОВ)
Родился 2 декабря 1958 г. в с. Джирхва (Абхазская АССР). Закончил филологический факультет Калининского государственного университета.
Печатался в журналах «Знамя», «Урал», «Новая Юность», «Новый Берег» (Копенгаген), «Зарубежные задворки» (Дюссельдорф), «Вторник», «Литературный Кыргызстан», «Перископ», «Иван-да-Марья», в «Литературной газете».
Лауреат международного литературного конкурса журнала «Зарубежные задворки» (Дюссельдорф). Лауреат международной литературной премии ИД «Перископ-Волга».
В 2022 г. книга «Рассказы о любви и смерти» признана победителем германского международного литературного конкурса русскоязычных авторов «Лучшая книга года» в номинации «малая проза».