Москва никогда не вызывала нейтральных эмоций, ни у горожан, ни у архитекторов. Но если раньше профессиональный разговор о ней велся в категориях удобства или эстетики, то в последние годы архитекторы и урбанисты тоже всё чаще обращаются именно к языку эмоций.

На фестивале «День архитектора», который прошёл 3-4 июля на Дизайн заводе (организаторы — архитектурное бюро ARCHINFORM и коммуникационное агентство «Правила общения»), состоялся круглый стол «Москва эмоциональная. Где в столице живёт любовь, а где — тревога?» — один из самых неожиданных разговоров за четыре года истории фестиваля.

Итогом дискуссии стал не список «правильных» и «неправильных» мест, но попытка ответить на вопрос, который профессия задаёт себе редко: можно ли спроектировать чувство? Параллельно с разговором в зале работала интерактивная карта: гости фестиваля два дня клеили стикеры с эмоциями на районы Москвы. Результаты оказались неожиданными даже для организаторов.

Участники дискуссии: Валерия Савиных (Spaces), Дарья Туркина (BOHAN studio), Андрей Калинин (akvk+partners), Елена Скрипкина (DOMO Spacerunners), Сергей Ельников (VEKA Rus), Алексей Кузьмин (BWT). Модератор — Тамила Кондаурова, креативный продюсер «Правила общения».

 

Эмоция и чувство: разница, которую архитекторы должны помнить

Тамила Кондаурова открыла разговор с терминологического уточнения, которое сразу задало рамку всей дискуссии. Фестиваль называется «Архитектура как чувство», а круглый стол — «Москва эмоциональная». Это не одно и то же.

«Эмоции — это первоначальный отклик на внешний стимул, часто чисто физиологическая реакция: страх, гнев, радость, грусть. А чувство — это уже когнитивная конструкция, наша рефлексия, наш опыт. Повторяющиеся эмоции формируют чувство. Архитекторы работают как раз в двух этих плоскостях: одни инструменты вызывают эмоцию, а то, что мы запоминаем о здании и о городе, — это всё-таки наши чувства», — Тамила Кондаурова.

Практическое следствие простое: архитектор, создавая пространство, работает не только с формой. Одни приёмы вызывают мгновенный отклик — эффект туннеля в подземном переходе или неожиданная панорама за поворотом. Но то, что остаётся с человеком надолго, — память о городе, его атмосфера — складывается медленнее и требует другого внимания.

Тревога как маркер несовершенства

Участников и гостей сессии попросили назвать конкретное место в Москве, где эта эмоция возникала. Выяснилось, что абстрактного страха или абстрактной радости от города не существует. Каждая эмоция живёт в конкретной точке.

Тревогу провоцируют структуры, лишающие человека ощущения контроля: закрытые пешеходные тоннели, бесконечные спальные массивы с разрывами в пешеходной сети, бесхозные территории на стыках городских зон. Символическим раздражителем становится даже контекст, а не сам объект: навязчивый рекламный логотип в масштабе Останкинской башни воспринимается как агрессия. Территории у железнодорожных веток, формально городские, но фактически брошенные, вызывают отвращение — самую физиологичную из эмоций, сигнализирующую о дефекте среды.

При этом районы с внешне «плохой репутацией» порой работают иначе. Щукино, закрытый в советское время квартал с ядерными разработками на территории Курчатовского института, сегодня воспринимается горожанами как один из самых спокойных и чистых в городе.

«Об этом официально никто не говорит, но реакторов несколько — на территории района Щукино. Поэтому это самый экологически чистый район: за его экологией очень сильно следят. Вот такой парадокс», — Дарья Туркина, BOHAN studio.

Восприятие города всегда ситуативно и зависит не столько от объективных данных, сколько от режима использования и личного опыта.

 

Четыре скорости восприятия

Один и тот же район вызывает разные чувства в зависимости от того, кто и как по нему передвигается. Переключение между этими режимами точно описал Андрей Калинин из akvk+partners.

«Я воспринимаю город на четырёх разных уровнях. Пешеход — это мой самый важный диалог с городом: смотришь на детали, думаешь, максимально близко общаешься со средой. Велосипед — изучаешь связанность районов и чётко чувствуешь, где есть градостроительные ошибки: видишь точку, но попасть туда нельзя, проезд запрещён, связи нет вообще. Метро перемещает между отдельными точками — человек часто не может представить, где именно он находится. Автомобиль — это полярная история от пешехода: совсем другие маршруты, другие коммуникационные связи. Если пользоваться всеми четырьмя — картина складывается наиболее полная, чувствуешь город таким, какой он есть. Тревогу вызывают спальные районы — не из-за этажности, а из-за огромных расстояний, которые невозможно покрыть пешком. И транспортные разрывы. Вот парковка такси в Ермаковой Роще за Шелепихой: ты чувствуешь себя, как будто плыл на круизном лайнере и случайно попал в машинное отделение. Немного страшно, что какой-то механизм тебя повредит. Ты не человек — ты случайный элемент в чужой системе».

Полная картина складывается только при переключении между этими режимами. Именно эта многослойность делает Москву одновременно раздражающей и завораживающей. Шелепихинская набережная с новым мостом становится точкой надежды не потому, что красива, а потому что перестала быть транзитной зоной и обрела пешеходную логику — то есть вернула человеку масштаб.

А ещё человек привыкает воспринимать пространство по-своему, и ему бывает непросто перестроиться, даже если это переход от худшего к лучшему. Об этом заговорила Валерия Савиных (бюро городской среды Spaces):

«Выйдя из дома, я посмотрела на город как его житель. Вот две параллельные улицы с одинаковым масштабом. На новой — кафе, пункты маркетплейсов, на первых этажах есть жизнь. На старой — только в самом конце точка общепита и почта. И все ходят по старой, потому что от неё возникает другое ощущение и у нее выше проницаемость, несмотря на забор, который уже стал арт-объектом. Мы как профессиональное сообщество можем такое учитывать в проекте. Важно не забывать выйти и посмотреть — не как узлы стыкуются, а что хочется взять с точки зрения эмоций».

 

Любовь к месту как история утраты

Самые сильные высказывания на сессии были не про городскую политику, а про личное. Дарья Туркина рассказывала про Щукино, где прожила тридцать лет. Кузьмин — про ЗИЛ, куда попал студентом в 2001 году, когда завод ещё работал, и где спустя пятнадцать лет строил бассейн. Когда в новом квартале сохранили историческую заводскую проходную, он описал её как «нулевой километр» — якорь, соединяющий временные слои. Утрата таких якорей переживается как личная потеря.

На это накладываются результаты карты. Кремль и деловой центр Сити не попали в список любимых объектов — слишком монументальны и отстранены. А локальные места — Замоскворечье, Плющиха, Аптекарский огород, бассейн «Чайка» — вызывают тепло именно потому, что допускают интимное переживание. При упоминании Лужников все реагировали позитивно — вероятно, дело не только в архитектуре, но и в накопленном эмоциональном опыте.

Редевелопмент — модный термин последних лет, который тоже может ассоциироваться с утратой, а не с чем-то новым. Так считает Тимур Абдуллаев, руководитель архитектурного бюро ARCHINFORM, со-организатор фестиваля:

«Редевелопмент в лучшем смысле — это диалог с историей места, когда мы пространство трансформируем, но не заменяем эту историю. Смыслы территории уже существуют: в её архитектуре, в памяти жителей. Задача в том, чтобы их переосмыслить, а не разрушить и потом пытаться воссоздать заново на пустом месте. Для меня это всегда парадокс: самое ценное при редевелопменте можно легко потерять, хотя как раз нужно было с ним работать, ведь смыслы лежали на поверхности».

 

Антропологические константы: что работает независимо от стиля

Самый неудобный вопрос дискуссии — насколько вообще городская эмоция обусловлена архитектурой? Или это стихийное явление, на которое профессия почти не влияет? Елена Скрипкина (DOMO Spacerunners) ответила через пять антропологических факторов, работающих независимо от стиля и эпохи.

Защищённость при наблюдении: мы бессознательно ищем позиции, позволяющие контролировать пространство — спина к стене в кафе, лицо к залу. Среда должна давать эту возможность. Соразмерность телу: мелкий ритм фасадов, кварталы, которые можно пройти пешком, воспринимаются как «свои». Быть узнаваемым: мы способны поддерживать около 150 активных социальных связей — отсюда простой вывод: кофейня, где знают по имени, эмоционально важнее безликого гипермаркета. Близость воды и природы: это физиология, а не эстетика — вид воды снижает пульс. Ритуалы: повторяющиеся события — ярмарки, катки, фестивали — превращают пространство в место.

«Самая классная городская среда — та, которая не вызывает отрицательных эмоций. Всё что угодно, кроме ощущения безысходности. И чтобы начать это проектировать, нужно научиться очень хорошо ощущать самому, что является твоим триггером и не пытаться запроектировать красивый радужный мир», — Елена Скрипкина, DOMO Spacerunners.

За что ещё можно полюбить городскую среду? Например, за целостность: хотя разговор был про Москву, звучали примеры и других городов.

«В Токио, крупнейшем в мире мегаполисе, где живут больше 30 миллионов человек, очень плотная сеть метро с удобными пересадками, благодаря чему из одной точки попадаешь в другую очень быстро и почти не пересекаешь транспортные магистрали. Не говоря уже о пешеходной доступности пространств. И ты даже не понимаешь, что живёшь в мегаполисе — он при всём своём масштабе настолько близкий, настолько человеческий. При этом у них не работает ни одного иностранного архитектора, а большая часть архитектуры создавалась как будто лет 30 назад, что тоже добавляет аутентичности. И люди едут именно за этим: потому что получают целостное восприятие города.  Я не знаю ни одного человека, который вернулся бы из Токио и не был в полном восторге», — Так считает Тимур Абдуллаев.

 

Грусть как условие привязанности

Собранная за два дня из сотен стикеров карта не выявила ни одного района без противоречий. Даже самые любимые места у кого-нибудь оказались связаны с утратой — с тем, каким место было раньше. Это не дефект восприятия.

«Любовь к городу — это смесь эмоций. И одной из основополагающих должна быть грусть. Ты не можешь грустить о том, чего не любишь. Грусть и надежда — вот из чего сделана настоящая привязанность к месту», — Тамила Кондаурова, «Правила общения».

Москва становится живой не тогда, когда она идеальна, а когда у нее есть право вызывать грусть, надежду и то самое «ёканье». Это единственный признак того, что время и архитектура сработали в унисон — превратили бетон и стекло в место, в котором хочется остаться.